Poets and Poems

Jeremy Halward Prynne (24 June 1936 – 22 April 2026)
Song in Sight of the World

In sight of the world they are
heavy with this, the sea
thrown up, the shore and all
the lamps out on the road—
but where are they, will
they go to: why do
not love and instruction
come swiftly to the places
where they stand? Who are the muses
in this windblown installment—as
if there is much uncertainty
about that. We are a land
hammered by restraint, into
a too cycladic past. It is
the battle of Maldon binds
our feet: we tread
only with that weight & the empire
of love, in the mist. The name of this
land, unknown, is that. Heavy with sweat
we long for the green hills, pleasant with
waters running to the sea
but no greater love. The politics
of this will bear inspection. They are
the loss of our each motion, to history.
Which is where the several lost stand
at their various distance from the shore
on gneiss or the bones of a chemical plan
for the world’s end. This is it, Thule,
the glyptic note that we carry
with every unacted desire felt
in the continent of Europe. Lot’s
wife, the foreshore of the world.
And the weight? till with us, the hold
is a knowing one. The night is beautiful
with stars: we do not consider the end
which is a myth so powerful, as to throw
flames down every railway line
from London to the furthest tip
cape and foreland left by the axe.
Apollo is that I love, that
shall be swallowed by the great wolf and be
reborn as a butterfly in the hair of a goddess.
We are poor in this, but I love
and will persist in it, the equity
of longing. The same is not true
but desired: I desire it and shall
encircle the need with bands of iron,
this is the wedge of my hope.
All the shores are a single peak. All the
sea a great road, the shore a land in
the mist. The tears of the world are spread
over it, and into the night you can hear
how the trees burn with foreknowledge.
As before, I am the great lover
and do honour to Don Juan, & sharpen
his knife on the flat of my foot.
The forest, of stars. The roads, some grey
people walking towards the restaurant.
The headlights, as a lantern; now they are
in the restaurant. See, we shall eat them.
The light will do all this, to
love is the last resort, you
must know, I will tell
you, this, love, is
the world.

Песня на виду у мира

На виду у мира они
отяжелели от этого, море
вброшено, берег и все
фонари на дороге —
но где они, пойдут
ли они куда: почему
любовь и наставленья
не явятся быстро в края
где они пребывают? Кто музы
в этой ветрогонном эпизоде — словно
слишком много неясности
в этом. Мы земля,
закованная в узы
слишком кикладского прошлог. Это
битва при Малдоне сковывает
нам ноги: мы шагаем
только с этим весом & с империей
любви — в тумане. Название этой земли
неизвестно, как водится. Отяжелели от пота,
мы тянемся к зеленым холмам, приятным от
вод, текущих к морю
но не к большей любви. Политика
этого подлежит расследованию. Она
в утратах каждого нашего движения, в истории.
Вот почему несколько потерянных стоят
на разном расстоянии от берега
на гнейсе или на костяке химического плана
конца мира. Вот она, Фула ,
глиптическая запись, которую несем
с каждым осуществленным желанием
которое чувствуется в континенте Европы.
Лотова жена, прибрежье мира.
А груз? Все еще с нами, гнёт — это тот,
кто знает. Ночь прекрасна,
в звездах: мы не думаем о конце,
это миф столь могущественный, что метнёт
пламя на каждую железнодорожную линию
от Лондона до самого дальнего конца,
мыса и прибрежья, вырубленных топором.
Аполлон, тот, кого я люблю, будет
проглочен великим волком, чтоб
возродиться бабочкой в волосах богини.
Мы бедны в этом, но я люблю
и буду держаться этого—равенства
желанья. Одно и то же неверно
но желанно: я желаю этого и обведу
кругом нужду железными обручами,
этот крепленье моей великой надежды.
Все берега — единый пик. Все
моря — великий путь, берег — земля
в тумане. Слезы мира растеклись
по ней, и в ночи ты можешь услышать,
как деревья пылают предвиденьем.
Как прежде, я великий любовник
и почту Дон Жуана & наточу
его нож о подошву своей стопы.
Лес звезд. Дороги, какие-то серые
люди идут в ресторан.
Фары, как фонарь; теперь они
в ресторане. Смотри, мы съедим их.
Свет все это совершит,
любить — последняя надежда, ты
должна знать, говорю
тебе это, любовь, это —
мир.
Перевод Яна Пробштейна

J. H. Prynne - Wikipedia Jeremy Halvard Prynne (24 June 1936 – 22 April 2026) was a British poet closely associated with the British Poetry Revival.

Эмили Дикинсон. Работаем над книгой.
1142 Франклин/1115 Джонсон

Затихло бормотанье Пчёл –
Ему на смену низкий гул
Октав Пророческих пришёл
И смех Природы захлестнул.
И Откровение своё
Напишет в книге той Природа,
Где смех Июня – Бытиё,
Октавою тягучей года.
Праматерь посылает мудро
Созданья новые в свой срок,
А между тем друзей цезура
Размежевала, как порог,
И поглотила ударенье,
Пока не станет ясно нам,
Что сокровенность наших дум
Дороже, чем любовь к друзьям.

Ок. 1867 Франклин/Ок. 1868 Джонсон



1145 Франклин & Джонсон *

В Твоем Раю бескрайнем Света
Не будет дня такого,
Когда забав мне будет жаль
Иль общества земного—

Ок. 1868 Франклин /Ок. 1869 Джонсон
ЯП

День памяти Пробштейн Эмиль Михайлович (17 апреля 1919 Перемышль, Польша- 22 октября 1984 Минск, БССР)

Было — стало: исторические арабески «Польский солдат — зверь. Он не просто идет в штыковую атаку, а, вонзив, проворачивает штык несколько раз так, чтобы кишки наружу», — отец рассказывает, как пробивал...